Из детей образовывали круг, а в центр ставили провинившегося, которому воспитательница командовала снимать с себя исподнее. Ребенок ревел белугой, судорожно пытаясь подтянуть резинку трусов поближе к шее, а мы стояли вокруг и смотрели. Такое было наказание в детском саду — это воспоминание внезапно обожгло меня на прошлой неделе. 

Мне кажется, никто не применял физическую силу, чтобы все-таки обнажить ребенка, но от мысли, что на его месте могу однажды оказаться и я, мне становилось плохо. Похоже, что токсичным стыдом во время тех «товарищеских судов» были пропитаны даже шторы зала. При этом, я даже не думала рассказывать о таких эпизодах родителям, потому что нянечки были верховными судьями моего тогдашнего маленького мира, разве они могли сделать что-то неправильно? 

Федор Коноров пишет: «В детстве все в единственном экземпляре. Одни родители, один сад, одна воспитательница, один магазин игрушек. В таких условиях ситуация просьбы легко может превратиться в ситуацию унижения. Достаточно мимолетной нечуткости взрослого и ребенок ощущает свое бессилие, зависимое положение, неспособность. 

Просьба в таком случае крепко связывается в сознании с чувством унижения. Просить теперь означает зависеть. И страдать от этой зависимости. Став взрослым и наблюдая в себе эти переживания можно обнаружить, что ситуация изменилась. 

В просьбе есть сила понятого желания. В просьбе есть повод для встречи. В просьбе видна красота голода. 

Просить можно сто или более раз. Просить можно у всех. Просить можно, что угодно. Просить можно, а если не дали, можно требовать. Просить можно, а если не получилось можно соблазнять. Просить можно, а если не вышло, то многое уже удастся сделать самостоятельно».

Я ни разу не попала за плохое поведение в середину того круга. И ни разу не пыталась попросить за друга или за себя — выйти из наблюдателей. Но за последние годы я точно научилась просить. Потому что — как говорит моя подруга — во взрослом возрасте ничего не меняется от того, что мне откажут. Я всего лишь остаюсь в той же самой точке. Более того, появляется ясность: в этом конкретном месте ресурса не достать. Все самое интересное начинается тогда, когда на просьбу отвечают согласием. В этот момент мне приходится действовать дальше; дерзать на большее; обсуждать условия контакта; иногда пересматривать отношения с тем, кто дает ресурс; использовать появившуюся возможность, даже если она как бы «в аренду». И все эти усилия порой могут быть весьма немаленьким источником тревоги. 

Если вы не умеете просить, мне кажется, можно пройти через следующий алгоритм:

• Есть ли у меня опыт в прошлом, который свидетельствует — просить опасно или стыдно?
• Если да, то могу ли я заметить, что в моем нынешнем окружении наверняка больше, чем один Другой; что мы теперь с ним на равных, оба взрослые; что если другой мне откажет, мой мир не рухнет и я смогу поискать ресурс где-то еще?
• Если нет, то не является ли мое нежелание просить помощи на самом деле нежеланием встретиться лицом к лицу с переменами? Быть может тревога на тему недостаточности ресурсов дает мне возможность почувствовать себя в неуютной, но привычной роли жертвы, в то время как новые ресурсы потребуют дополнительных усилий для достижения статуса «победителя»?

Задаваясь этими вопросами для самоисследования, важно держать в голове еще один: помню ли я, что если мне откажут в просьбе, то многое из требующегося я могу сделать для себя сам(а)? Иногда не все, но достаточно.